Оценить:

На войне я не был в сорок первом... Софронов Лев




8

Он протопал босиком через комнату, юркнул ко мне под одеяло и горячо зашептал:

— Маху дал я со своим переходом к вам. Куда меня вна­чале посылали, моя слесарная-то, тоже спецзаказ получила. Гранаты будут делать. Хоть обратно просись.

— Андрейка тебя быстро обучит. Еще успеют осточертеть снарядные донышки.

— Мне не осточертеют. У меня такая злость в душе, такая злость...

— Не у тебя одного...

— Эх, не могу я тебе всего рассказать...

— Не можешь — молчи. Попросим завтра Бороду, чтобы поставил тебя на черновую проточку. Начнешь вести счет своим снарядам.

— А ты ведешь?

— Веду, Сашка. Может, и Гитлеру мой подарочек доста­нется. Эх, разорвать бы Адольфа на тысячу кусков! Жизнь отдал бы за это.

— Вас понял, — задумчиво сказал Сашка, — спи, брат мой… Вроде я не ошибся в тебе. Видать, отец правильно тебя воспитывал...


Глава четвертая
ЭТО ОШИБКА

Моего отца арестовали глубокой ночью. В тридцать седьмом. Мне было тогда десять лет. Спросонок я долго не мог понять, чего хотят от папы незнакомые люди...

Отец мой — большой партийный работник. В партии он с шестнадцати лет. В гражданской войне участвовал. Потом ездил по стройкам, был парторгом. Потом раскулачивал бога­тых сибирских мужиков, получил в плечо пулю из обреза. Потом снова строил город в тайге, пока его не выбрали секре­тарем горкома партии.

В доме у нас всегда бывало полным-полно народа. То ночевали друзья по гражданской, то вдруг нагрянут знакомые отца из продотряда. А то, бывало, заполняли квартиру грубова­тые строители, переезжавшие на новую работу. Все гости об­ращались с отцом запросто. Он был для них Семеныч, иначе его и не называли. Я очень любил слушать их рассказы...

— А помнишь, Семеныч, как ты вредителей задержал?

— А помнишь, как мы с тобой косматого повстречали? Царь Топтыгиных был, да и только. Здоровущий!

«А помнишь», «а помнишь», «а помнишь»... Как я завидо­вал всем этим людям, как гордился отцом! А он улыбался за­стенчиво, подкладывал друзьям пельменей и чаще молчал.

Он вообще был неразговорчив, мой отец, и эта черта не очень мне нравилась. Почему бы, в самом деле, не рассказать мне подробно о боях во время гражданской, о том, как он видел Ленина в Москве на съезде комсомола, где был делегатом от сибиряков? Так нет — из него каждое слово клещами приходи­лось вытягивать. «Было дело», — скажет и засмеется.

Мы с ним жили вдвоем: мама умерла от туберкулеза, когда мне было всего четыре года.

... — Сынка, — шепотом зовет отец.

Я придвигаюсь к нему поближе. Он улыбается мне одними глазами и говорит:

— Запомни, сын: я ни в чем не виноват. Это ошибка. Понял меня? Это ошибка.

Я молча киваю. Отец смотрит на меня так ласково, как не смотрел никогда.

— Очень ты, Лешенька, на маму похож. Вылитая мама. Она красивая была... Утром пойдешь к тете Марусе. Поживёшь у нее, пока я не вернусь. Ну, зачем же плакать? Ведь ты мужчина. Вспомни-ка Чапаева...

Что я, маленький, что ли? Не надо меня утешать, не надо напоминать про Чапаева. Я глотаю слезы, давлюсь ими. За­жимаю рот ладонью, но рыдания сотрясают мои плечи.

Глаза у отца становятся грустные-грустные.

— Ты уже большой мальчик, Лешенька. В десять лет я был учеником стеклодува и никогда не плакал. А ведь ты мой сын. Не позорь меня...

И я постепенно замолкаю. Мне кажется, что ночь длится бесконечно долго. Да и в самом деле — в окно уже загляды­вает рассвет...

Отец подходит ко мне и торопливо целует несколько раз в щеку. Никогда раньше он меня не целовал.

— Выше голову, сын! — в последний раз улыбается мне отец.

... Я сижу на постели и думаю. Долго думаю. Голова у меня от всех этих мыслей начинает болеть невыносимо. Чуть свет я прихожу к тете Марусе. Она уважала моего отца. Когда-то он очень помог ей, выручил из какой-то большой беды. Она готова была молиться на отца.

— Лешенька! — всплескивает она руками. — Что с тобой случилось?

— Арестовали папу, — глядя в сторону, говорю я.

Руки у тети Маруси опускаются.

— Как же так? — говорит она. — Как же так...

Потом в глазах ее появляется надежда. Она ставит передо мной тарелки с едой и быстро-быстро говорит:

— Вызволим папу, Лешенька! Тысячи подписей соберу, а папу вызволим...

— Совсем теперь пропадет сирота, — жалостливо судачили соседки во дворе, — ох, пропадет.

В Москве у меня есть бабушка. Мать моей мамы.

До Москвы я добирался зайцем. Разыскал бабушку. Она охала и ахала, слушая мой рассказ.

Я жил у нее и учился в школе. А перед самой войной по­шел в ремесленное. Они тогда только-только создавались. Не мог я сидеть на шее у бабушки, понимал, что тяжело ей было.

А в ремесленном меня одели и обули. Питание у нас было бесплатное. В общем, почувствовал я себя самостоятельным человеком.

Про отца моего знали в училище. Знал и замполит Федот Петрович Черныш, и комсорг Нина Грозовая. Они писали куда-то. Им ответили, что отец мой умер в заключении от «па­ралича сердца».

— Сын за отца не отвечает, — сказала мне Нина Грозо­вая, — учись и работай спокойно.

Но я за отца всегда готов был ответить. Я все время знал, что он ни в чем не виноват.

И в конце концов настал в моей жизни день, когда мне сообщили, что отец мой полностью оправдан. И даже восста­новлен в партии, как старый большевик. Посмертно.

А Черныш и тогда верил мне. Черныш говорил, что никто не застрахован от ошибок. Даже те товарищи, что забрали отца. Будь отец жив, Черныш повоевал бы за него. Черныш — коммунист с семнадцатого года. Он брал Зимний дворец и был знаком с Владимиром Ильичом.

8

Жанры

Деловая литература

Детективы и Триллеры

Документальная литература

Дом и семья

Драматургия

Искусство, Дизайн

Литература для детей

Любовные романы

Наука, Образование

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия, духовность, эзотерика

Справочная литература

Старинное

Фантастика

Фольклор

Юмор