Оценить:

На войне я не был в сорок первом... Софронов Лев




11

Моя вотчина была на левом крыле, Андрейкина — на пра­вом. Между этими крыльями поднимались еще два этажа. На той крыше хозяйничали ребята постарше. Почему-то считалось, что там опаснее. Я лично думал, что бомбам все равно куда падать. Мое преимущество перед Андрейкой заключалось в том, что я из окна своей седьмой комнаты вылезал прямо на левое крыло. А товарищу моему нужно было еще промчаться по коридорам. Я оказывался на посту буквально через секунду после объявления тревоги.

Проверял, на месте ли ящики с песком и деревянный щит, где аккуратно были расположены железные щипцы для «зажи­галок», топорик, ведро и ломик. Еще была у меня десятиведер­ная бочка с водой.

На боку у меня болтается противогаз, на рукаве красная повязка — свидетельство того, что я — всамделишный пожар­ный, а не какой-нибудь самозванец.

Надежность противогазов мы проверяли в камере окурива­ния. Загоняли нас в комнатушку с голыми стенами и напускали туда газа. А может, не газа, а еще чего-то ядовитого. Мы смотрели из противогазных очков, как марсиане, мотали резино­выми хоботами и, конечно, толкали друг друга. А за всем этим наблюдал через окно инструктор, безногий инвалид с гитле­ровскими усиками. Почему он не хотел сбрить эти паршивые усики, — до сих пор не пойму.

Когда проходило необходимое время, перед нами открыва­лась дверь на свободу. Однажды она распахнулась раньше времени: инструктор заметил, что Гошке Сенькину стало плохо. Оказалось, что он выбрал себе слишком большой противогаз. На рост, что ли? Потом он отлынивал от работы, уверяя врачей, что отравился чуть не до смерти. После этого случая его гази­рованным стали звать.

На клички у нас ребята мастера: приклеют ярлык — и бу­дешь ходить с ним, словно вовсе и нет у тебя ни имени, ни фамилии. У одного лишь Андрейки Калугина не было никакого прозвища. Повода не давал.

По тревоге Андрейка хватает свой противогаз и тоном при­каза говорит Сашке Воронку:

— Живо в щель!

— Что я — клоп, что ли? Чем я хуже тебя? — обижается Воронок.

— Не вздумай лезть на крышу: дежурный застанет во время обхода — и нас с Лешкой вытурят из-за тебя.

— Не хочу я в щель. Тоже мне удовольствие — слушать девчачий визг.

— Тогда в метро беги.

Андрейка убегает на крышу. Я открываю раму и забираюсь на подоконник. Мне жалко Сашку. Ну чем виноват человек, что поступил в училище позднее нас?

— Полез, защитник Москвы? А на брата, значит, напле­вать? — чуть не со слезами говорит Сашка.

Придется мне брать грех на свою душу. Нельзя же бросать Воронка.

— В случае чего — прячься за бочкой. Усвоил?

— Вас понял! — отвечает Воронок.

Он карабкается вслед за мной на крышу и, восхищенно озираясь, замечает:

— Да здесь настоящая война!

Уже забегали по темному небу длинные лучи прожекторов. Колышутся над городом аэростаты воздушного заграждения. Их поднимают каждый вечер, не дожидаясь тревоги. Мы видели, как занимаются этим девушки-красноармейцы на Чистых Прудах.

Затрещали со всех сторон зенитки, загукали крупнокалибер­ные пулеметы. На крышу к нам упал первый осколок зенит­ного снаряда. Сашка подобрал его и, перекладывая с руки на руку, как горячую картофелину, сказал удивленно:

— Словно из печки...

— Из пекла — точнее будет. У меня этих осколков — счи­тать не сосчитать. Теперь я их даже не собираю.

— Шарахнет какой покрупнее по голове — сразу за­гнешься, а?

— По теории вероятности это исключено, — сказал я с ви­дом знатока.

— Да ты и не нюхал эту теорию. Не люблю, когда люди стараются казаться умнее, чем они есть, — заметил Воронок.

Я напялил большущие брезентовые рукавицы и оперся на щипцы.

— Вид у тебя живописный. Так и хочется приняться за картину и назвать ее «Юный патриот», — насмешливо произнес Воронок.

Зачем я взял его с собой? Пускай сидел бы в щели с дев­чонками. .. Еще насмехается!

Сверху девчонок не видно, но в минуты затишья отчетливо слышно, как они болтают о всяких пустяках. Слабый пол. Точное определение. Ни одной из них нет сейчас на нашей крыше.

Впрочем, они тоже кое на что годятся. Многие вступили в санитарную дружину. Им целый экзамен устраивали. А мы, мальчишки, изображали условно раненых. Меня перевязывала Рая Любимова. Руки у нее оказались нежные-нежные. Но она забинтовала мою голову так, словно из нее вот-вот все мозги должны были вывалиться.

И когда я застонал от этой тугой повязки, Рая удивилась и спросила:

— Это ты, Сазонов, условно стонешь?

— Условно, условно, только разбинтуй, пожалуйста, поско­рее, — прохрипел я.

— Не могу — у меня еще не приняли мою работу.

Пришлось мне минут тридцать дожидаться, пока к моим носилкам не подошел врач. Он ощупал повязку со всех сторон и сказал: — Я удивлен, что этот условно раненый остался живым. Вы же, девушка, задушили его бинтами.

Я с трудом приоткрыл один глаз и увидел слезы на глазах Раи Любимовой. Тогда я пересилил себя и прошептал:

— Мне, доктор, было очень хорошо. Поставьте ей отлично. Никогда не забуду взгляда, которым наградила меня Рая.

За этот взгляд и не такие пытки можно было бы перенести.

Воронок бродит за мной по крыше, словно тень, и рассу­ждает вслух:

— Говорят, фашисты такие зажигалки придумали, от кото­рых человек сразу слепнет. Вот будет номер, если к нам такая упадет!

— По теории вероятности на нашу крышу зажигалка мо­жет упасть один раз за сто лет, — сухо сообщаю я.

На этот раз Воронок охотно принимает мою теорию. Почув­ствовал, что я рассердился на него.

11

Жанры

Деловая литература

Детективы и Триллеры

Документальная литература

Дом и семья

Драматургия

Искусство, Дизайн

Литература для детей

Любовные романы

Наука, Образование

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия, духовность, эзотерика

Справочная литература

Старинное

Фантастика

Фольклор

Юмор